abayer

ВТОРАЯ

Цюндапп мой вот уже полтора месяца, как был в ремонте.
В чем дело, ребята из мастерской на Беговой, у жестяных гаражей примыкающих к железнодорожным путям Белорусской линии, толком объяснить не умели. Они тыкали пальцами в разобранный мотор и бубнили что-то про бензокран, нарезку на цилиндре и обогащенную смесь. В конце концов, запудрив основательно голову, они меня обнадежили, посоветовав, чтобы я нa него раньше, как на ноябрьские праздники, не рассчитывал.
А может чуть позже.
Беда в том, что наши запчасти к этим фашистским штуковинам совсем не годятся. Есть умельцы, которые в случае нужды могут подогнать что - нибудь от Урала, от Ижа или худой конец от Явы—хотя запчасти к Яве и сами на вес золота. Короче, тут подточить, там наварить у нас умеют. Однако и ездил бы потом мой Цюндапп соответственно.
Этот вариант сами же умельцы советовали придержать в запасе. На крайний пожарный случай.
Тем временем механику Мише человек с толкучки, энтузиаст разного рода трофейной техники, обещал найти нужную деталь в оригинале, аж Цюндапповскую. Но на вопрос когда—и самое главное за сколько—Миша только руками разводил и предлагал мне спросить его чего-нибудь полегче.
По утрам, между тем, уже начинало подмораживать. Серый иней поблескивал на газоне перед домом, за лето изрядно вытоптанном игравшей на нем целыми днями в футбол мелюзгой, в жухлой траве по бордюру и в желтеющей листве. С тех пор, как начался сентябрь, в одной рубашке на работу уже стало зябко ходить. Так что если ехать за город, чтобы по-человечески провести день на лоне природы, нужно было собираться буквально на днях не теряя времени. Не до ноябрьских же ждать праздников, в самом деле, когда уже и снег может выпасть.
«Ты как думаешь, Антонина Ивановна?» спросил я Тоську. «Поедем или нет?»
«Поедем конечно, дядя Матюшкин,» ответил за нее ее Севка.
Еще в начале лета, когда мы с Тоськой к нему на родительский день в пионерлагерь приезжали, я обещал ему взять из на Оку порыбачить. Я там неплохое местечко знал.
«На Оку что-ли, Севка?»
«Куда ж еще, дядя Матюшкин? Вы же еще летом обещались.»
«Туда, Севка, без мотоцикла больше двух часов дороги. Сначала электричкой до Серпухова, а там еще на автобусе трястись.»
Это я Севке говорю, а сам на Тоську поглядываю. Как она решит, так и будет.
«Ну так и что, что без мотоцикла? Хоть бы и электричкой,» не унимается Севка.
«А то,» говорю, «что надо будет затемно выезжать. А у мамки твоей один день всего в неделю свободный, чтобы выспаться как следует.»
«Так вы же еще летом обещались, дядя Матюшкин.»
«Ну и что с того, что обещался? Обещанного сам, брат, знаешь сколько годков ждут.»
Так вот мы с Севкой болтаем, а сам я все на Тоську гляжу. Как она порешит, так и будет. Она хмурится-- жалко ей в воскресенье ни свет ни заря вставать. Но Севку ей и того жальче. Пацан тоже на свежем воздухе почти не бывает. Не вечно же ему по дворам и задворкам в выходные околачиваться, брюки от школьной формы на гвоздях драть.
Я на Тоську смотрю с ожиданием, а Севка тоже на нее смотрит, но с надежной.
«Ну мам,» хнычет. «Ну пожалуйста.»
Тоська головой тряхнула, приняла решение. Когда она какое-либо решение принимает, это всегда окончательно и бесповоротно. Спорь-не спорь, а она решила.
«Едем, Матюшкин. Доберемся и без твоего Зюйд-Веста.»
Это она так мой Цюндапп называет.
Поехали.
С утра рано был туман, и я их из дома как сонные приведения выводил. Через белую пелену. То Севку встряхну за шиворот, чтобы не спал на ходу, то Тоську под руку поддержу. Тоська всю дорогу так в одну точку глядела остановившимися глазами. А Севка и вовсе в электричке уснул.
Но к десяти часам, когда мы наконец выкарабкались из автобуса, осенний день здорово распогодился. Вот что называется повезло. Как на заказ, день вышел исключительно удачный. Самый разгар бабьего лета. Я даже обрадовался, что мы не на Цюндаппе поехали, так было славно молодым лесом идти, а затем узкой тропинкой через прибрежный заливной луг.
«Вот ведь,» сказал я. «Правду ж говорят—золотая осень. Воздух-то какой, почуйте, ребята! Дыши, Тоська. Да и ты тоже, Севка, давай. Не стесняйся. Полной грудью. Вдох-выдох.»
Севка с Тоськой к тому времени уже почти совсем проснулись и дышали понемногу. Куда ж им деваться было, как не дышать—живые ж люди.
«Живем вот так в городе, ничего этого вокруг себя не видим, природы никакой,» продолжал я восторгаться.
Надо признаться, что я немного нервничал. Место это было мое любимое, заветное. Мне хотелось, чтобы Тоське оно тоже понравилось. Ей обычно все, что мне было по душе, тоже нравилось. Но я все же волновался.
Место и правда, если объективно говорить, было замечательное. Мы обогнули деревню по кромке некошеного клевера, вышли на низкий берег Оки и у всех троих сразу дух захватило. В воздухе поутру чуть не заморозки, а река, видно, еще ночами тепло держит, и потому ее гладкая поверхность на заре подернута легким паром, вроде как заячьим мехом. В небе синева и золото, и золотым же и красным горит лес на той стороне, на высоком берегу, как на картине какого-нибудь художника в Третьяковской галерее. Только ели среди всей этой пурпурной роскоши стоят черными мазками, как почетный караул в траурной процессии, когда какого-нибудь маршала или члена Политбюро хоронят.
И тлен осенний уже в воздухе чувствуется, хотя еще не так сильно, но уже бьет в нос горечью.
А слева на том берегу Серпухов стоит, город издали довольно красивый, с церквями и фабриками, дышащими клубами серого дыма.
Я, может, природу описывать не умею—не Лермонтов, там, или даже не Пушкин—но люблю я ее от этого ничуть не меньше.
И Тоську я тоже люблю.
Посмотрел я на нее и внутренне улыбнулся. Какая же она у меня красавица. Одета ладно, практично, для загородной поездки в самый раз. Черная, почти новая телогрейка поверх темно-синего ситцевого платья, и сапоги кирзовые, солдатские, чтобы по грязи гулять было сподручно.
Косынку она на затылке узлом повязала, как работницы еще давно, до войны, носили. Из-под косынки волосы от ходьбы выпрастывались, и рыжинка в них на солнце золотом отсвечивает.
«Чего смотришь?» спрашивает меня Тоська.
«Любуюсь,» отвечаю я, и смеюсь, теперь уже в открытую.
«Дурак ты, Матюшкин,» заявляет она мне, но беззлобно.
И сама тоже улыбается.

Севка--пацан. Он сразу за рыбалку сел. Потому что с утра должно клевать получше. У него, правда, совсем не клевало.
Мы же с Тоськой решили не раскладываться по росе, а подождать, пока ее солнцем просушит. Вещи свалили кучей около Севки и пошли себе гулять. Хотя Севка, как всякий рыбак, ничего кроме своего поплавка вокруг себя не замечает, и мой рюкзак, и Тоськину сумку у него кто угодно мог бы из-под носа стибрить.
А мы с Тоськой опять выбрались повыше, на сухое, и вошли в деревню.
С виду деревня эта была как всякая другая. Без претензий. Дворов около тридцати, хотя раньше когда-то, может, и намного больше их было. Избы облупленные, покосившиеся, крытые битым шифером. Плетни в разные стороны шатаются и местами, где старый забор уже погнил, чахлые неухоженные сады огорожены баррикадами из ржавых кроватей, велосипедных рам и прочей рухляди поставленной кое-как, тяп-ляп. Куры роются в заросших травой канавах. Вдоль улицы лежат старые доски и обломки водопроводных труб. Проезжая часть—две неровные колеи. Пропахший керосином сельмаг в том же кирпичном доме с неоштукатуренными колоннами, что и колхозное правление - только вход через крыльцо сбоку.
Но на самом деле деревня-то эта была совсем непростая. Оказывается очень знаменитая в истории государства российского. Мне один писатель, который в эти места тоже приезжал рыбачить, как-то рассказывал, что она упоминается еще в старинных летописях. Какого года я не запомнил. Но все равно, очень давно. И что тут недалеко при Иване Грозном добывали из горы железную руду. И церковь в ней, хоть и не действующая, но тоже историческая. Бориса и Глеба. Не помню, правда, какого века.
«Вот какая тут богатая история,» подытожил я, пересказав Тоське то немногое, что самому удалось запомнить.
Мы несколько минут постояли, разглядывая церковь. От древности и заброшенности здание где-то на пол-метра ушло в землю. Перед центральной дверью, где когда-то была паперть, теперь росла чаща бурьяна и крапивы, из которой торчал ржавый колхозный инвентарь. Правда была еще дверца сбоку и там вроде бы теперь помещался вход. Развесистые кусты бузины проросли через купола, от которых остались одни железные обручи. В черные проемы высоких окон на колокольне то и дело влетали галки, а нижние окна были заколочены фанерой.
Тоське церковь не понравилась.
Зато сразу за церковью жил дядя Коля с женой тетей Ксенией.
«Вот,» говорю, «знакомьтесь, дядя Коль. Антонина Ивановна Толкунова.»
Дядя Коля по деревенскому обыкновению вставал рано, несмотря на то, что было воскресенье. И по деревенскому же обыкновению с утра ничего не делал. Сидел на лавке возле дома.
Дядя Коля смерил нас взглядом, покачал головой как будто в чем-то усомнился или остался не совсем доволен, отвернулся и сказал.
«Садись, коли пришел, товарищ мильтон. Гостем будешь.»
Мы сели, и тетя Ксения вынесла нам с Тоськой по стакану парного молока, с утра еще теплого.
Тетя Ксения была нам явно рада. То есть и дядя Коля тоже наверно был по своему рад, но внешне он этого никак не показывал.
«И кем она тебе будет?» задала мне сразу каверзный вопрос тетя Ксения, указывая пальцем на Тоську.
«Как кем?» удивился я. «Бухгалтером. На трикотажной фабрике работает. На Трехгорке. Слыхали наверно, тетя Ксень? Самая знаменитая в стране Трехгорная мануфактура.»
«Да ну тебя, Пашка,» смеется в ответ тетя Ксения. «На кой ляд мне знать, кем она работает. Тебе кем она приходится, спрашиваю.»
Я замешкался, а Тоська тете Ксении тихонько подмигивает.
Мол, давай Матюшкин, выкручивайся из положения.
Я подумал немного, покраснел и брякнул:
«Ну, невестой, наверно. То есть скорее всего.»
А эти две хохочут, как две дурехи, молодая да старая.
Дядя Коля молчит и глядит вдаль, за Оку, как будто и не слышит ничего. И правильно. Бабьи смешки к мужику никакого отношения не имеют.

Когда мы обратно с крутого склона спускались, я взял Тоську за руку - вроде бы, чтобы помочь ей не оступиться. А потом, когда мы уже по лугу шли и почти к самому берегу подошли, я ее к себе повернул и поцеловал в губы.
Тоська женщина рослая, сильная, да и нежной ее не назовешь. Но когда целуется, губы у нее становятся мягкие и податливые, как маков цвет. И огромные, как алый мак. Даже когда в темноте целуешь ее, губы ее никогда не надо специально искать. Целуй, куда попало--все равно все время на них натыкаешься.
«Да ну тебя, Матюшкин,» оттолкнула меня Тоська. «Вечно ты со своими глупостями. Смотри, вон Севка обернется. Чего он подумает?»
«А ничего,» говорю, «Он не обернется, Севка твой. Он рыбу удит. Да и потом—подумаешь, эка невидаль! Мама с Матюшкиным целуется. Он уже взрослый парень, сам небось уже всех девок во дворе перецеловал.»
«Ну да, прямо. Ты тоже скажешь. Я ему перецелую.»
Тоська была чем-то недовольна—или может быть притворялась. Пока мы вдоль берега шли она несколько раз фыркнула и наконец сказала насмешливо:
«Тоже мне, невеста.»
Потом, когда мы уже разложились на тоськином коричневом покрывале, к нам слегка прихрамывая спустился дядя Коля. Тоська за вечер пятницы и субботы наварила картошки с зеленым луком и помидорами. А также припасла сизых яиц вкрутую, с прилипшими к бокам треугольничками коричневой скорлупы. Тоська у меня готовить не умеет, но если варит, например, картошку, то уж не иначе, как целую бадью. Когда на природе ешь, не обязательно чтобы изначально все было вкусно. На природе и так все в сто раз вкуснее кажется.
Но у дяди Коли интерес к картошке с яйцами был по большому счету мизерный. У дяди Коли интерес был главным образом к четвертинке, которую дома, с утра, я прихватил к себе в рюкзак для обогрева. У дяди Коли есть некое чутье, род шестого чувства, на которое по-хорошему стоило бы обратить внимание ученых из Академии Наук Союза ССР. Чуть кто бутылку на берегу открывает в радиусе примерно полутора километров, это есть верная примета—жди дядю Колю.
Севке, конечно, не наливали—мал еще, а Тоська чисто символически пригубила. Зато мы с дядей Колей выпили и еще по одной налили.
«А чё без тарахтелки-то своей нынче?» спросил дядя Коля.
Это так дядя Коля мой Цюндапп называл.
«Сломалась моя тарахтелка,» сказал я. «К ноябрьским обещали починить, как раз чтобы его на зиму поставить.»
«Гитлер капут, значит,» сказал дядя Коля.
Он поднял граненый стакан, который мы специально с собой привезли чтобы водку пить.
«Ну, невелика беда,» продолжал он. «На обчественном транспорте оно и вернее. Тише едешь дальше будешь. Давай, Паша. За обчественный транспорт.»
Чокнулись.
«Ну че?» спросил он несколько разочаровано, когда опустела наша четвертинка, и выяснилось что другой у меня в рюкзаке нет. «Лодку-то отвязывать? Кататься будете или как?»
«Если дашь лодку,» говорю, «тогда покатаемся. С удовольствием.»
На лодке мы сначала против шерсти гребли, со свежими силами. Течение на Оке сильное. Метров триста прогребли и из сил выбились. А там уже весла на дно побросали и обратно по течению пошли. Хотя мимо нашего места мы очень быстро проскочили, и потом мне уже в одиночку пришлось полчаса грести обратно.
Потом еще в футбол играли. Поле мы вдоль тропинки разметили—там, где почва была более или менее ровная и сухая и где коровьих лепешек было поменьше, Разделились на две команды: их двое против меня одного. Одни ворота - рюкзак и сумка, другие—коровья лепешка и Севкино пустое ведро, которое он для улова припас.
Тоська, хоть и женщина, но в футбол умеет играть не хуже иного мужика. По воротам бьет сильно, с замахом, прицельно и с любой дистанции. И что характерно, с обеих ног. Как Стрельцов. И пасует Севке на выход, мне за спину. Голов пятнадцать они мне так с Севкой наколупали, пока я совсем из сил не выбился. Даже пот у меня на рубашке выступил и дышал я отдуваясь, как паровоз.
«Не переживайте, дядя Матюшкин,» утешил меня Севка. «У нас было численное превосходство.»
«Да, Матюшкин,» покачала головой Тоська. «Никудышный из тебя вратарь-гоняла. Бабе с пацаном продул.»
«Где ж ты играть так здорово научилась?» спросил я Тоську, причем пока я говорил, мне в словах приходилось делать паузы, чтобы воздуха побольше легкими заглотнуть. «Я и понятия не имел... Что ты так хорошо... Играешь... В футбол.»
«Я ж детдомовская, Матюшкин. А в детдоме и не тому научат.»
Другая быть может на ее месте и скрывала бы, что она в детдоме воспитывались. А Тоська наоборот. Сама говорит. Как будто этим фактом даже гордится. И Севка тоже не стыдится совсем, скорее даже горд за мать, что та здорово в футбол гоняет. Такого здорового лба, как Матюшкин, замордовала вконец.

Смеркаться в десятых числах сентября начинает рано. К шести часам и свет притухает, и прохлада появляется понемногу. Мы еще посидели в сумерках, глядя как постепенно меркнет закат за дяди Колиной деревенькой и темнеет синее небо за Серпуховым.
Я выкурил сигарету. Сигарета тоже, как картошка с луком, на Оке вкуснее представляется, чем в городской суете. Дым в легких, около сердца, какое-то важное значение приобретает.
«Эх, жаль,» говорит Севка, «не поймал я тут ничего. Не клевало целый день, черт побери. Хоть ты тресни.»
«В следующий раз,» отвечает ему мать. «Ведь ты, Матюшкин, нас еще сюда когда-нибудь привезешь?»
«Правда, дядя Матюшкин? Привезете?»
В наступающей темноте я киваю. Привезу, конечно. И не одни раз.
Куда же я от вас денусь?

Возвращались уже в полной темноте.
Дядя Коля вызвался нас проводить до бетонки. Шел он посредине между нами и вел за рога покореженный женский велосипед. Фонарик на рулевой колонке тускло высвечивал неровный, в рытвинах и корнях путь, и даже от этого жиденького света колхозное поле по обе стороны дороги, а потом и обступившая нас молодая роща, вдруг стали еще темнее. От дяди Колиного велосипеда нам на тропинке почти не оставалось места, и мы жались к обочинам и к росистой траве.
Севка шел впереди нас и свет от фонарика причудливо играл у него на спине.
«Паш, а Паш?» сказал вдруг молчаливо сопевший рядом дядя Коля. «Слышь чево говорю?»
«Чего тебе, дядя Коля?»
«Дак этот, как его? Короче писатель.»
«Ну?»
«Ну, который про это... Ну про Зятьково наше, помнишь, чево брехал?»
«Ну да,» сказал я. «Что Зятьково ваше в летописях еще упоминается. Конечно.»
«Ну вот,» сказал дядя Коля и надолго замолчал.
«Чего, дядя Коль?» спросил я. «Набрехал он все, что ли? А я, дурак, уже Тоське сегодня об этом рассказал.»
Дядя Коля помолчал еще немного, потом вздохнул.
«Дак не писатель он вовсе.»
«Не писатель? А кто?»
«Такой же как ты, Паш. Твой брат, мильтон.»
«А ты почем знаешь, дядя Коль?»
«Почем-почем,» уклонился от ответа дядя Коля. «Знаю, коли говорю.»
Мы шагали некоторое время в молчании, наблюдая за прерывистым лучом дяди Колиного фонаря. Полу-сдутое переднее колесо велосипеда цеплялось за крыло и резина на каждом обороте издавала сдавленный писк.
«Председатель третьего дня говорил. Што, мол, он вроде как большой начальник у вас в в мильтонке. Если что не по нем, дак он все Зятьково заживо сгноит. Уже начал. Будут прямо здеся, под боком, строить нам атомный редактор.»
«Чего-чего?» переспросил я.
«Атомный сперимент,» объяснил дядя Коля, как нечно само собой разумеющееся. «Самый большой на свете. А ты че, может видел его где-нить там у вас?»
«Кого?» удивился я. «Атомный реактор?»
«Кого-кого, дурья башка. Писателя. Коли он такой большой начальник.»
«Нет, встречать доводилось,» ответил я. «У нас много народу работает.»
«Да уж,» сказал дядя Коля. «Много вас там развели, дармоедов.»
Еще немного помолчали.
«А то может и брешет, председатель-то,» сказал дядя Коля. «Никифор Петрович соврет - не дорого возьмет.»
«Шут его знает,» сказал я. «Ты прав, дядя Коля. У нас в мильтонке знаешь сколько начальников? Со всеми не перезнакомишься.»
Мне-то он тоже писателем представился. Но имя назвать отказался. Мол, может вы и читали где-нибудь мои труды, даже скорее всего. И имя мое наверняка вам знакомо, но настоящий писатель должен быть скромен. Писатель должен свой талант, свою пользу народу делом доказывать, а не именем впечатлять. Что писатель? Всего-лишь инженер человеческих душ.
«Вы же у какого-нибудь рядового инженера, строителя, там или автодорожника, фамилию не будете спрашивать? Нет конечно. Так вот писатель - то же самое. Иной инженер может оказаться более полезен народу, чем все мы, писатели, вместе взятые.»
Так он мне объяснил свое нежелание раскрывать мне свое имя.
«А ежели он такой начальник, что все Зятьково может сгноить, такого-то ты небось должон бы в лицо знать?» не унимался дядя Коля. «Или не должон?»
«Не знаю я, дядя Коль,» отмахнулся я. «Писатель он или нет, мне без разницы. Будь он даже самый большой начальник у нас мильтонке, ты за свое Зятьково не бойся. Сгноить ваше Зятьково у него кишка тонка будет. Оно с каких времен стоит? Еще с летописей. И дальше точно так же стоять будет.»
«Дак может и не старое оно вовсе, Зятьково-то?» сказал дядя Коля задумчиво. «Если он про писателя набрехал, может про Зятьково тоже? Может Зятьково наше любой дурак может сгноить?»
А может и писатель, подумал я. На газике, на котором он на рыбалку приезжал, номера были вроде как хозяйственные.
Это я по своей профессиональной привычке отметил.
«Зато клюет у него всегда хоть куда,» сказал дядя Коля с некоторой завистью.
Мы дошли до бетонки и остановились под навесом автобусной остановки.
Тут была лампочка, да и фонарик на велосипеде у дяди Коли без движения тух. Дорога в оба конца пустовала, и за освещенным кругом остановки верхушки высоких сосен смыкались над ней сплошной чернотой. Поднявшийся к ночи ветер шелестел в неопавшей листве и шевелил выцветший первомайский плакат клочьями свисавший с дощатой стены.
«Эх, непруха,» сказал Севка. «А у меня сегодня совсем не клевало. А то бы я знаешь, дядя Матюшкин, сколько рыбы бы вам с мамкой наловил? Она бы вам уху вкусную сварила.»
Дядя Коля колючей, жесткой ладонью потрепал Севку по свежепостриженному к учебному году полубоксу, дал легкого подзатыльника и сказал, обращаясь одновременно и ко мне, и к Тоське:
«Хороший растет паренек. Дельный. Об хозяйстве думает.»
Я видел, что Тоське дядя Коля польстил. Она с Севкой хоть и была иной раз сурова, но им очень гордилась.
«А у вас, дядя Коля? У вас с тетей Ксеней дети-то есть?»
Я Тоську локтем в бок толкнул, да поздно уже было. Слово не воробей.
«У нас-то?» переспросил дядя Коля, вроде бы обдумывая ответ. «Да. Были у нас детки, милая...»
А ведь Тоська-то в избу утром не заходила. Откуда ей было знать, что там, впритык к красному углу, над застеленной одеялом лежанкой, в одинаковых самодельных рамочках висят две расплывчатые паспортные фоткарточки, неумело и кустарно увеличенные в фотоателье где-нибудь на окраине Серпухова. Два деревенских парня не похожие ни на тетю Ксению, ни на дядю Колю, а только друг на друга своими остолбенелыми, чем-то испуганными глазами, пилотками набекрень на бритых под ноль круглых головах и линялыми гимнастерками Красной Армии рядовых.
«Были,» повторил дядя Коля, и вдруг пошел вдаваться в подробности. «Младший мой, Семка, как восемнадцать стукнуло ему, так его в пехоту и определили. А через месяц уже похоронка была матери его. Так мол и так, уважаемая Поликсения Ильинишна, в героических боях под Сталинградом. Смертью храбрых, как говорится. А старшой, Егор Николаев, всю войну почти прошел целым и невредимым, без сучка без зазоринки, а в сорок пятом взял и без вести пропал. Мы уже его назад поджидали, ан нет. Не приехал он.»
«Ой, дядя Коль» смутилась Тоська.
«Девочка еще была, Нюркой вроде назвали. Дак та трехлеткой померла. Это пораньше еще приключилось, в тридцать пятом.»
«Простите бога ради, дядя Коль,» засуетилась Тоська. «Я ведь не знала,»
«Дак чево?» удивился дядя Коля. «Спрашивай на здоровье. Как уж есть. Не воротишь их теперича.»
Дядя Коля взял у меня еще сигарету, Красную Пресню, начал разминать между заскорузлыми, с черными ногтями пальцами. Оторвал фильтр, повертел его в руках и сунул в карман галифе. Прикурил от меня. Затянулся.
На тыльной стороне ладони, около основания большого пальца, был у него вытатуирован корявый синий якорь.
Помолчали. Чтобы развеять неловкую тишину, я спросил у дяди Коли, вдруг он меня тоже большим начальником в ментовке почитает. Смог бы я или не смог все их Зятьково сгноить?
Дядя Коля ответил не сразу. Но зато обстоятельно.
«Большой-то ты может и не большой, Паша, но мильтон он же как? Все одно начальничать рвется. Ты, может, парень в душе и неплохой, я ничего не говорю. Ты на меня ради бога не злись. Я как полагаю? Ежели бы ты никого гноить не желал, скажи на милость, дурак-человек, пошел бы ты в мильтоны работать?"
Ответить я уже не успел. Из-за поворота выскочили две круглые фары и прямо на нас, не замедляя хода, понесся автобус.
Я отшвырнул недокуренную сигарету и выскочил на обочину, размахивая над головой руками. Старенький ЗИЛ подкатил к остановке, дребезжа на стыках между бетонными плитами. Водитель распахнул переднюю дверцу. Я подсадил Севку на нижнюю ступеньку, чтоб быстрее садился и автобус не задерживал, а Тоська сама ловко вскочила с салон, даром что в тяжелых кирзовых сапогах.
«Ладно, бывай, дядя Коля!»
«Ладно, бывайте,» махнул рукой дядя Коля.
Из окна быстро уносившегося автобуса мы видели, как он поставил ногу на педаль, толчком разогнал велосипед, неловко, по стариковски, перекинул ногу через седло и исчез из желтого кружка света. Потом в темноте зажегся его собственный бледный полукруг и пошел неровно прыгать по тонким стволам недавно высаженных сосен.
Дорога вильнула в сторону, автобус, подскочив на ухабе, резко повернул, и полукруг дяди Колиного света скрылся за поворотом. Как корова языком слизнула.
«Неудобно как вышло,» посетовала Тоська. «Что же ты мне раньше-то не сказал? Ему должно быть неприятно, а я с вопросами лезу.»
«Да нет,» ответил я. «Он к этому привык.»
«А что?» встрял Севка. «У них ордена-то хотя бы были?»
«Не знаю,» пожал я плечами. «Скорее всего не было у них орденов.»
«А медали?»
«У старшего может и были. А про младшего не знаю. Не думаю. Не успел еще наверно заслужить.»

МЯСО
Записки старшего лейтенанта Матюшкина

ПЕРВАЯ

Весь сыр-бор потому и случился, что на рыбалку поехали своим ходом, а не на моем трофейном Цюднаппе. Цюднапп был в ремонте, когда починят неизвестно, а на дворе сентябрь. Если еще ждать, могли уже и холода грянуть.
Возвращались уже затемно.
Выехав из Серпухова полу-пустой, наша пригородная электричка постепенно заполнялась. С платформ новые пассажиры вносили сентябрьскую зябкость и пряный запах яблок. Ехали с охапками поздних флоксов, белых и розовых гладиолусов, фиолетовых астр. Дачники в синих плащах и перепачканных перегноем резиновых сапогах тащили на себе сумки картошки, лука и свеклы, банки с вареньем и квашенной капустой—запасы на зиму.
Бабушки семенили по проходам и, оборачиваяс, покрикивали на квелых внуков, чтобы те не отставали, а наоборот, бежали занимать места.
Мы втроем уселись рядком на лакированной скамейке. Севка дремал у окна, склонив голову Тоське на т плечо. Свежий воздух и день на природе его порядком утомили. Мне же то и дело приходилось вставать и помогать пенсионерам забрасывать громоздкие сумки на багажную полку над Севкиной головой.
Вскоре вагон набился битком и пассажиры толпились в проходе. Я уступил место пожилой даме с роскошным букетом в руках и кочаном цветной капусты в авоське и направился покурить в тамбур.
«Можно и мне с вами, дядя Матюшкин?» сразу сорвался с места Севка, как будто и не спал вовсе. «Можно я тоже в тамбуре постою?»
«Осторожно только,» крикнула ему вслед Тоська.
Тоська всегда за Севку беспокоилась и мне не доверяла. Не родная кровь, как же это я за ним присмотрю? Сама она придвинулась к окну и освободила место грузному мужу старухи с цветной капустой. Муж страдал отдышкой и тяжело рухнув на скамейку некоторов время ловил ртом воздух.
Мы с Севкой добрались до тамбура. Там гулял сквозняк, разгоняя едкий папиросный дым и выдувая его в разбитое окно.
«Слышь, земляк,» обратился ко мне хмурый парень лет семнадцати в драной на плече спортивной куртке. «Закурить есть?»
Я его и его двух спутников приметил еще когда они только в вагон вошли. Помялись в проходе, разглядывая пассажиров в вагоне, но дальше тамбура так и не двинулись. Компания у них была неприятная.
Я вытряс из пачки одну сигарету себе, другую ему.
«Давай сразу две,» приказал парень нагло, пытаясь подцепить грязным ногтем еще одну Красную Пресню. «Нас тут трое.»
«У самого всего две осталось,» ответил я зло, убирая руку с пачкой.
Парень смерил меня недобрым взглядом, но связываться не стал.
Мы с Севкой нашли место прислониться к стене тамбура и стояли пружиня коленками в такт рельсовым стыкам. Поезд шел скоро. Где-то сзади, между вагонами, дребезжала незахлопнувшаяся дверь. Парни пустили мою сигарету по кругу, сплевывая на пол после каждой затяжки.
«Что, Севка?» спросил я. «Может, ты зря с места сорвался? Дремал бы себе в тепле?»
«Нет,» тряхнул головой Севка. «Все равно бы пришлось какой - нибудь старухе место уступить.»
«Это точно,» согласился я. «Мамка бы тебя заставила, рано или поздно.»
Поезд встал на очередной станции, и через тамбур, расталкивая нас сумками, в вагон ввалились новые дачники. Одного из парней задели, он выругался и толкнул кого-то в спину.
«Эй, без мата пожалуйста,» сказал я. «Пацаны тут, не видишь разве?»
«Тебя не спросили.»
После остановки в тамбуре стало холоднее, и Севка поежился.
«Пойди к мамке, скажи ей, чтобы она тебе из сумки джемпер достала,» сказал я ему. «А то продует тебя тут, заболеешь. Мамка твоя мне голову открутит.»
Севка ушел в вагон, а я подождал: вдруг парень в драной куртке еще чего-нибудь захочет сказать. Но он молчал, и тоже разговор не поддержал. Я давно для себя решил не хамство не отвечать. Всех хамов не перевоспитаешь..
Докурив, я выкинул окурок в окно. Парни тоже кончили курить, но свой окурок от моей Пресни бросили на пол, где он красной точкой катался среди их мусора и харкотин от стенки к стенке.
«Дядя Матюшкин, дядя Матюшкин,» ворвался вдруг в тамбур Севка, заикаясь от возбуждения и с трудом раздвигая тяжелые двери. «Идите скорее, вас мамка зовет. Кричат там чего-то. К женщине, говорят, хулиган пристал.»
Он повернулся и первым, не дожидаясь меня, стал протискиваться обратно. Толпа стояла плотно, загораживая проход и полностью закрывая обзор. Все были к нам спиной и глазели на что-то явно захватывающее.
Я двинулся вслед за Севкой, плечом раздвигая стоявших и стараясь через их головы разглядеть, что там происходит.
Как раз в этот момент со скамейки в дальнем углу вагона поднялся рослый парень в длинном драповом пальто. Его я тоже видел со спины, но зато напротив него находилась немолодая женщина в вязаной розовой кофте. Кофта была сильно стянута на ее обширной груди и расходилась складками от крупных розовых пуговиц. Она была почти квадратная и на голову ниже парня, но стояла подбоченясь и высоко задрав подбородок. Ее поза уже сама по себе свидетельствовала о накале страстей.
«Как так можно?» кричала она, взмахнув указательным пальцем, как кинжалом, и всем телом подаваясь вперед. «К женщине приставать? Тут пригородная электричка, а не бог весть что. Взяли себе за манеру.»

Щеки у нее раскраснелись, глаза пылали, а прядь бордовых от хны волос выбилась наружу из-под цветастой косынки.
«Молчи, падло,» сказал ей парень.
Сказал он это тихо и очень спокойно, и в наступившей в вагоне тишине слова его были хорошо слышны. Видно он долго ее слушал молча, и вот наконец высказался.
«Я те дам, молчи, негодяй. Как можно к женщинам приставать? Полный вагон свидетелей. Средь бела дня.»
За окнами было уже совсем темно. Иногда из кромешной тьмы выплывали тусклые желтоватые огни и неслись назад, к Серпухову.
«Пьяный, наверно,» сказал женский голос рядом со мной.
«Бандит,» ответил ей мужской голос. «Уркаган. Я их по повадке где угодно узнаю.»
Как бы в подтверждение его слов, парень нагнулся к розовой кофте и произнес еще тише, но так же членораздельно:
«Пришью щас, сука старая.»
«Что ж это такое делается-то?» взвизгнула розовая кофта, оборачиваясь и как бы ища поддержки у пассажиров. «Он мне, мерзавец такой, угрожать вздумал? При всем честном народе? Что же это такое получается? Граждане, он же мне тут угрожает. Вы же все это слышали. Чего же вы стоите?»
«Милицию надо бы вызвать,» сказал кто-то неохотно.
До того, как начался скандал, парень сидел на скамейке напротив девушки, из-за которой, похоже, и разгорелся весь этот сыр-бор. Не знаю, приставал ли он к ней или нет, но она с безучастным видом смотрела в темное окно, как будто то, что происходило в вагоне ее не касалось. Лицо ее под модным газовым платком в крупный синий горошек было по большей части в тени, и лишь желтые блики пролетающих мимо окна огней скользили по ее острым скулам.
Рядом с ними на скамейке сидели другие пассажиры. Они сидели тихо, вжав головы в плечи, не вмешивались. Я тоже в их спор до поры до времени решил не лезть.Высокий парень явно не подарок, но розовая кофта вполне была способна за себя постоять. Я просто бочком-бочком продвинулся чуть ближе и встал в проходе, где вдруг почему-то стало намного попросторнее. И оказаться между высоким парнем и ближайшей дверью в тамбур.
Теперь, пока розовая кофта голосила и жестикулировала, обращаясь большей частью к широкой публики, было достаточно времени, чтобы получше разглядеть ее противника.
Личность, конечно, интересная. Пальто ношеное и старомодное, но одет с большой тщательностью и прилежанием. Сапоги кожаные, офицерские, недавно чищенные ваксой, хоть и замазанные теперь глиной. Волосы стриженные, выбрит гладко. Возраст сразу не определишь. Лицо, возможно, и моложавое, но с глубокими морщинами вдоль щек. Цвет лица серый.
Он явно не желал скандала и всеобщее внимание ему было не по душе. Ему очень хотелось заткнуть розовую кофту, но он не знал как. Попробовал припугнуть, но результат оказался прямо противоположным желаемому. Тогда довольно бесцеремонно, ступая по чьим-то ногам и сумкам, он начал выбираться в проход. Бросил еще взгляд назад—но уже не на продолжавшую скандалить розовую кофту, а на девушку у окна. Посмотрел на нее, как мне показалось, с сожалением и двинулся к выходу.
Я остался стоять посреди прохода, и мы с ним оказались лицом к лицу.
«Ну-ка,» сказал он тем же безучастным тоном, которым только что пугал розовую кофту. «Давай с дороги, козел.»
Я уже начал привыкать к тому, что мне в этом вагоне хамят. Поэтому я ему ничего не ответил, но и не посторонился.
«Ты че, бля, глухой?»
«Нет,» ответил я. «У меня хороший слух."
«Тогда в чем вопрос?»
Голос его несколько оживился, повысился и в нем сразу зазвучали знакомые до боли нотки блатной истерики.
Я опять промолчал, только пожал плечами. Мол, сам сказать затрудняюсь.
«Лады,» сказал он.
Он опять успокоился. Будто принял какое-то важное для себя решение.
Его правая рука скользнула в широкий карман пальто и медленно выползла наружу вроде как пустая. Только между большим и указательным пальцем у него блестел кончик лезвия опасной бритвы.
Розовая кофта оказалась на удивление наблюдательной. Только на этот раз она кричать не решилась, а лишь всплеснула руками и сказала шепотом и с каким-то искренним изумлением:
«Ой, мамочки. Никак убивают?»
Вряд-ли он собирался меня резать прямо тут, в поезде. Во всяком случае не сразу. Только при крайней необходимости. Но я не люблю опасных бритв. Я их боюсь. Поэтому левой ладонью я на всякий случай загородился, а сам подпрыгнул—потому что он ростом был выше меня сантиметра на четыре—оттянув назад голову резко саданул ему лбом в переносицу. Лоб мой преодолел сопротивление и вошел во что-то мягкое, и в этом мягком что-то негромко хрустнуло.
Он осел, и кровь быстро-быстро побежала у него по верхней губе и по гладко выбритому подбородку. Она залила ему горло и старомодное драповое пальто и начала алой лужицей собираться на затоптанном полу вагона.
«Ой, мамочки,» взвизгнула розовая кофта, вновь набравшись смелости. «И прям убивают.. Мужчины, товарищи, куда же вы смотрите?»
Мужчины и товарищи моментально пришли в движение. Несколько граждан повскакали со своих мест и бросились к высокому. Я выпростовал у него из пальцев лезвие, и тут же какой-то тучный пассажир, прерывисто и хрипло дыша, навалился на него всей тяжелой тушей.
«Бандитская харя, вот я тебе сейчас...» засопел он ему в ухо.
«В милицию его надо,» крикнул кто-то взволнованным тенором. «Мерзопакостника.»
Я столкнул агрессивного толстяка с высокого парня. Других граждан, которые уже принялись пинать его ногами в проходе, я тоже приструнил.
«В милицию и заберем,» сказал я громко. «Я старший лейтенант угрозыска Павел Матюшкин. Кто свидетели? Вот вы, например, гражданин.»
«Да-да-да, конечно-конечно,» поспешно ответила розовая кофта, не дожидаясь, когда я к ней обращусь. «Я все видела, товарищ милиционер, все видела своими глазами, и все как было покажу. Как он ножик, стервец, из кармана вытащил и на вас пошел. Я так перепугалась, что меня прям в пот бросило. Девушка симпатичная такая, как только в электричку села, так он к ней сразу и подсел. И приставать начал, охульник. Я за его подлостями с самого начала смотрела—он мне еще тогда не понравился. Да что я говорю, она сама все подтвердит, не немая, небось...»
Мы разом повернулись к месту у окна, где только что сидела девушка в газовом платке, но там никого не оказалось. Два места, одно напротив другого, на деревянной скамье теперь пустовали, и лишь в дальнем конце вагона с шумом съехались стеклянные двери.
«Да,» протянул я, стараясь разглядеть уходящую женскую фигуру через сплоченные тела стоящих в проходе пассажиров. Несколько голов тоже повернулось ей вслед. Но ничего, кроме платка в синий горошек я так толком и не увидел.
«Что ж, на следующей остановке выходим,» вернулся я к нашим насущным проблемам. «И товарища надо помочь вытащить. Вряд ли его стоит своим ходом пускать. Только смотрите у меня, граждане, чтобы было без рукоприкладства. Лежачих у нас в стране не бьют. Не Америка, все-таки..»

На станции Покровская я свое дело сделал быстро. Розовую кофту, которая начала всю эту канитель, и агрессивного толстяка, который телом лег на нарушителя правопорядка, мы оставили в местном отделении, читать и подписывать свидетельские показания. Их потом местная милиция должна была подкинуть до конечной станции метро. Сам нарушитель тоже там оставался, естественно, в камере. По крайней мере до выяснения личности—а то и суток на пятнадцать дополнительно, за хулиганство и за ношение холодного оружия.
А мы с Севкой и Тоськой вернулись на станцию, дожидаться следующей электрички.
Ждать пришлось долго. Станция оказалась небольшая, и не дачная, а вроде как деревушка. Несколько электричек пронеслись мимо нашей платформы, не останавливаясь.
Ветер к тому времени уже дул довольно сильно, сгоняя и разгоняя тучи в темном беззвездном небе. За станционным забором кто-то наигрывал на гармошке и девичьи голоса не очень стройно но с большим чувством пели про моряка, который приехал на побывку. Там были слова, про то, что, мол, целоваться с ним нельзя, и Тоська, сидевшая на раздолбаной станционной лавке рядом со мной, незаметно ткнула меня в бок.
«Вон он какой у нас герой,» сказала она Севке с иронией. «Опасного преступника обезвредил.»
Севка сидел от нас чуть поодаль и держал в руке свою удочку. Он явно устал, бедняга, и каждые две минуты поеживался от холода и клевал носом.
«А чего это вы, дядя Матюшкин?» спросил он меня, чуть-чуть оживившись. «Чего это вы ему в морду как следует не врезали?»
«Кому?» удивился я.
«Ну, этому. Хулигану.»
«Бесчувственного, что-ли, бить?»
«Да хоть бы и бесчувственного. Это же хулиган. Я бы ему бы каааак врезал бы.»
«Ну, брат, ты даешь,» возразил я ему. «Ты это, Севка, перехватил немного. Бить нужно только для пользы дела. А от самого битья пользы бывает немного. Ты уж мне в этом поверь.»
Севка ничего не ответил, но видно было, что в своем мальчишеском задоре он в этой истине сильно сомневается.
Ладно, подумал я. Молодо-зелено. Вырастет, поймет.
Если правду сказать, я хоть драк в принципе и не поощряю, но сам драться люблю. Это с детства у меня так. В заводских бараках, где мы с матерью жили, драки были чуть ли не каждый день. Когда мы в первый раз с Костей Требушевым за железнодорожные пути пошли—мне тогда лет шесть было, а то и меньше—я честно сказать полные штаны наложил. Требушев был старше меня и уже год как учился в школе.
Он меня первый ударил, как только мы за угол зашли. Не стал, как другие пацаны, хорохориться и грозиться. У меня сразу кровь носом пошла. Прямо на новую белую майку. Я еще тогда подумал—мать заругается за испорченную майку—но как-то отстранено. Боли я не ощущал, но зато страх как рукой сняло. Вместо страха вдруг какое-то возбуждение в груди всколыхнулось. У меня не злость была на Требушева—хотя за загаженную майку я на него, конечно, был зол, и за то еще, что он меня первый ударил, без предупреждения—а какое-то совсем иное чувство. Радость, что-ли? Как в народе говорят—кулаки у меня вдруг зачесались и жутко захотелось Требушеву в рыло начистить. Сначала я не знал, как его ударить, просто сжал кулак и ткнул им в Требушева, но после этого руки у меня как будто сами собой заработали.
Потом, сколько я в жизни не дрался—даже когда сразу с несколькими, и ясно было, что меня здорово отметелят--и тогда у меня это чувство всегда появлялось. И сегодня, когда этот рослый в драповом пальто на меня попер, опять мне драться захотелось. Если честно, то я даже немного сожалел, что все так быстро закончилось.
Но, конечно, лежачего бить не дело. Так мы скоро и оскотеть можем.
Мимо станции, ничуть не замедляя перед нашим полустанком хода, пролетел ночной скорый поезд дальнего следования. Он шел на юг, куда-то в Крым или в Симферополь, к жаркому южному Морю. Окна сияли ярким электрическим светом, в купейных вагонах пассажиры укладывались на ночлег, в плацкартных же дулись в домино и пили чай. В вагон-ресторане, который скользнул мимо нас, озябших и голодных, накрахмаленной роскошью своих скатертей и салфеток, ужинали, чокались наполненными бокалами, на столах качались бутылки Боржома.
От этого подсмотренного чужого уюта наша захудалая одинокая платформа как-то еще больше потускнела. За забором гармошка продолжала наигрывать бесхитростную мелодию и женский хор силился чего то спеть, но голоса в нем, в явном подпитии, начинали затухать и распадаться.
«Скоро уже?» спросил Севка.
«Скоро, скоро,» буркнула ему в ответ мать. «Терпи. Все терпят, а ему, вишь, невмоготу. Ишь, какой избалованный нашелся.»

В Москве, на Курском вокзале, куда мы добрались уже за полночь, было пусто.
В зале ожидания, около закрытого на ночь киоска Союзпечати, маялась троица моих старых знакомых из тамбура серпуховской электрички. Они вроде как не знали, что бы им такое сделать и какую пакость сотворить.
Увидев меня, они дружно, как по команде, отвернулись, и всем своим видом принялись усердно показывать, что изучают обложки периодических изданий.
Немногочисленным транзитным пассажирам, сидевшим и лежавшим на скамейках среди узлов и баулов, они тоже не нравились. Какой-то из Средней Азии, в тюбетейке и пыльном сером пиджаке и давно нестираной белой рубахе, нахмурился в их сторону и нарочито, с шумом придвинул к себе чемодан.

Пролог
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Дело Рокотова-Файбишенко-Яковлева
Процесс Рокотова-Файбишенко-Яковлева, проходивший в 1961 году в СССР, положил начало кампании борьбы с экономическими преступлениями, которая продолжалась три года и сопровождалась рядом показательных процессов.
Незаконная торговля (“спекуляция”) валютой, как и покупка и выменивание иностранных сигарет, джинсов, жевательной резинки и прочих товаров ширпотреба у иностранных туристов, начались в СССР после VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов проходившего летом 1957 года в Москве. Эта деятельность, которой в основном занимались молодые люди, вскоре достигла огромных масштабов.

В целом, размах экономических преступлений в после-сталинский период очень беспокоил советское руководство. В начале 1961 года была проведена денежная реформа, введен новый рубль, который был равен 10 старым рублям, но сумма наличных, которую официально разрешалось обменять в сберкассах, была строго ограничена. Задача реформы как раз и состояла в том, чтобы конфисковать теневые сбережения, которые население хранило в матрасах.
В конце 1960 года первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев ездил в Западный Берлин. Во время встречи с немецким представителем Хрущев критиковал западную молодежь и засилье спекулянтов. отоваривавшихся по дешевке в Восточном Берлине и нелегально перевозящих товары в Западный Берлин. Руководители СССР и ГДР к тому времени приняли решение о необходимости отгородить Восточную Германию от Западного Берлина, куда в большом количестве сбегали восточные немцы. Строительство Берлинской стены должно было начаться в 1961 году и советский лидер готовил почву, критикуя “заразу, идущую с Запада.”
Однако в ответ ему было сказано, что столь страшного черного рынка, как в Москве, нет ни в одном городе мира.
Вернувшись в Москву, Хрущев затребовал все дела по валютчикам, и одновременно приказал провести кампанию по борьбе с фарцовщиками, причем на расследование подобных преступлений был направлен Комитет Государственной Безопасности. Хрущеву нужен был громкий показательный процесс.
Вскоре КГБ выявило банду валютчиков во главе с Яном Рокотовым, Владиславом Файбишенко и Дмитрием Яковлевым. Главарей арестовали и в ходе обысков у них были были изъяты рубли, золотые монеты, икотны, около 19 тысяч долларов, почти 500 фунтов стерлинга, другие иностранные валюты и прочая контрабанда. Суд признал их виновными и приговорил каждого к 8 годам лишения свободы--максимальному сроку, предусматриваемому существующим законодательством за валютные операции.
Хрущев был в ярости. На пленуме ЦК он зачитал «письмо» рабочих Ленинградского металлического завода “возмущенных мягкостью приговора”, заявив: «Это же настоящие враги, а вы им всего по восемь лет? За такие приговоры самих судей судить надо!». Он также пригрозил сместить Романа Руденко с поста генерального прокурора СССР если приговор не будет ужесточен.
Дело Рокотова и его подельников было пересмотрено, и суд увеличил наказание до 15 лет заключения в соответствии с новым законом, изданном уже после того, как подсудимые получили свой первый приговор. Однако и это Хрущева не удовлетворило.
1 июля 1961 года Председатель Президиума Верховного Совета Леонид Брежнев подписал принятый в спешном порядке Указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил валютных операций», который при операциях с валютой в особо крупных размерах предусматривал наказания вплоть до смертной казни. В середине июля состоялся уже третий пересмотр дела — Рокотова, Файбишенко и Яковлева приговорили к расстрелу по закону, принятому после совершения преступления. Все кассационные жалобы были отклонены и приговор был приведен в исполнение в течении месяца.

Недавно я рассказывал, как в гостях разговорился с корреспондентом "НЙ Таймс" в Гаити, и как Гаити в его описании напомнила Россию.
Снова гости и снова Гаити. Собеседник--старый знакомым, который теперь ведает Кариббским бассейном (и много чем еще) в Пентагоне. (Он не вояка, а политический назначенец. До прихода Обамы был профессором университета.)
Так вот, он считает, что все зло в Гаити от религии вуду. И правда, тотон-макут, известная своей жестокостью милиция времен династии Дювалье, держала население в страхе именно ритуалами вуду. Гаитяне до сих пор оглядываются, когда их вспоминают.
В России тоже есть свое вуду--суеверное преклонение перед государством и его "органами", людьми в погонах. В моем детстве семейным божком и одновременно глазом Большого Брата в каждом доме был телефонный аппарат. Когда ругали власть--что тогда делалось сплошь и рядом--на него накладывали пуховую подушку.
В какой-то итальянской комедии, перед тем как изменить жене муж отворачивает к стене образ Мадонны.
В брежнеское время за болтовню на кухне уже не сажали. Плюс, представьте себе как тогда, вручную, можно было 24 часа в сутки слушать миллионы разговоров по Москве. Боязнь была из разряда сверх'естественных, суеверных.
Вот еще пример.
В конце 1980-х, когда Горбачев дозволил частные поездки заграницу, в Нью-Йорк хлынул поток родственников и друзей эмигрантов. Одна моя приятельница летала стюардессой на бывшей "Пан-Ам" и жаловалась, как трудно на москвоском рейсе утихомирить пассажиров.
Я посоветовал взять с собой блокнотик. У нарушителей следует спрашивать имя-фамилию и притворяться, что записываешь.
Прием оказался невероятно действенным.

Историки спорят, почему римляне--такие цивилизованные и просвещенные, с такой богатой гуманитарной культурой--были столь жестоки. Помимо публичных турниров гладиаторов и кормления диких зверей людьми, у патрициев во дворцах были частные кровавые цирки, где на забаву истязали рабов.
Возможно, что это была калька с языческого Пантеона, где содрать кожу с фавна Марсиаса считалось неплохой шуткой.
Тотон-макут, как все языческие божки, были жестоки. Более того, как все языческие божки, они были не просто жестоки--их жестокость была произвольна и непредсказуема.

Поэтому ментовский произвол в России--это не "уродливое явление", которое можно и необходимо искоренить, а неот'емлемая часть системы, которая наверху воглавляется тоже людьми в погонах.
Истории с пьяными ментами, устраивающими тир в супермаркетах, давящими людей на зебрах, затаскивающих привлекательных девиц в свои иномарки или, как пишет в своей колонке Юлия Латынина, для забавы отрезающих частной яхтой ноги купальщикам (http://www.gazeta.ru/column/latynina/3400912.shtml), лояльным гражданам державы--например, членам движения "Наши" на своих сборищах на озере Селигер--следует воспринимать не с возмущением, а с пиететом. Это--выражение сегодняшней российской государственности и, на уличном уровне, основа российской стабильности.

По духу и стилю, эти истории напоминают изтязания рабов, описанные в многочисленных литературных версиях восстания Спартака. А само восстание--это был не просто социальный бунт, но и антирелигиозное выступление. Не зря бунтарей распяли вдоль всей вии Аппиа, от Капуи до Рима.

Религия, утверждали марксисты, это опиум для народа, позволяющий правящему классу держать под контролем угнетенные массы. Это, конечно, упрощение. Тем не менее, религия поддерживает стабильность в государстве, подтверждая, что существующий государственный и социальный уклад одобрен высшими существами и находится с ними в гармонии.
Вот прекрасное описание российского культа "государства", которое я нашел в той же Газете.ру. На этот раз в колонке Игоря Свинаренко.
http://www.gazeta.ru/column/svinarenko/3400464.shtml

Статья про Вадима Туманова, большого друга Высоцкого, старателя, бывшего зэка и эдакого эталона самодостаточного, сильного российского мужика. Русская версия индивидуалиста.
Цитирую высказывания Туманова подробно, потому что это блистательный, совсем не туманный пассаж:
"Я был приглашен в Театр на Таганке, когда отмечали 65 лет Володи... Туда должен был приехать Путин, и он приехал... И вот я сказал там тост... Я напомнил, что ни с кем я не говорил так много, как с Володей ... о богатствах нашей страны, о том, как люди могут работать. «Все у нас есть, и народ прекрасный — ну почему у нас все не так?» — не раз я слышал такое от него. И вот я сказал Путину: «Если Володя, как многие думают, смотрит на нас сверху… Он был бы рад, если бы эту страну вытащили к счастью». Я думал сначала, что Путин так и сделает. Потому что все возможности у Владимира Владимировича были. Да и у Ельцина были... Мы не хуже других народов, но, к сожалению, все зависело всегда от первых личностей. Хочется спросить: ну почему вы не сделали ее счастливой? Человек, который бы это сделал, навсегда остался бы звездой, о нем вспоминали бы как о прекрасном человеке, который много сделал для страны... Столько богатств и столько прекрасных людей! Но все зависит от первых лиц."

Я недавно тут еще писал о том, как инфантильны американские религиозные политические деятели. Мне кажется, некоторые читатели меня неправильно поняли. В России бытует мнение, что американцы в целом, как нация, инфантильны, наивны, переросшие дети.
Это не так. Основное определение взрослого человека--способность принимать собственные решения и нести ответственность за свою судьбу.
По этому определению, инфантильны как раз россияне.

Для примера расскажу как у нас устроено муниципальное управление в маленьком, менее 12 тысяч, пригородном городке.
У нас есть несколько оплачиваемых городских служащих--секретарь, бухгалтер, городской управляющий, полицейские, мусорщики, учителя, несколько пожарных (большинство пожарников неоплаченные волонтеры из числа самих жителей.) Мэр, городской совет, школьный совет--выборные должности, но практически неоплачевыемые. Город сам назначает налоги на недвижимость, из которых главным образом формируется бюджет и содержится школа. Строительство больших об'ектов--например новой школы, стадиона, мостов-дорог--решается референдумом, и по решению референдума выпускаются долговые облигации, которыми город финансирует эти проекты. Множество начинаний--библиотека, художественный центр--существуют на добровольных началах и по инициативе жителей. Их основали и финансируют попечители, для них специально собирают пожертвования на разного рода балах и обедах.
Иными словами, занятые люди становятся общественными деятелями местного масштаба не бросая своей часто ответственной работы--потому что хотят контролировать, в каких условиях живут они и их соседи, какого качества школа у их детей, и т.д.
То же самое и со спортом. Например, в нашем городке, хоть он и небольшой, есть костяк фанатов хоккея. Поэтому у нас хорошие команды всех возрастов, их тренеруют сами же родители--бесплатно, конечно. Есть менеджер команды, тоже один из родителей. Деньги на обмундирование и аренду льда платят родители. (В конце сезона, принято скидываться по десятке на подарок тренеру, обычно хокейную майку его любимой команды или что-то в этом роде.) Всем этим заведует городская хоккейная ассоциация, которую основали и в которой на добровольних началах служат родители.
На одном из футбольных полей нашего городка (у нас их три) кто-то из родителей хотел сделать искусственное покрытие. Был референдум, и большинство из нас проголосовало против этой затеи. Теперь родители пытаются частным образом собрать на это средства.
Ну, и кто из двух наций более инфантилен?

Середина 1970-ых гг. были временем так называемой "gay revolution", когда сексуальные меньшинства начали массово "выходить из шкафов". Нью-Йорк был тогда на низшей точке финансового кризиса, но он стал эпицентром этого движения. В Манхэттене, среди запустения, заброшенных индустральных кварталов и трущоб, стали возникать рестораны и танцевальные клубы, самым известным из которых стал "Студио-54" на Вест 54 улице. Эти заведения сыграли важную роль в распостранении гей культуры и создании гей общины в городе и по всей стране, пишет профессор Университета Южной Калифорнии (USC) Alice Echols (Алис Эколс) в книге "Hot Stuff: Disco and the Remaking of American Culture" ("Горячая штука: Диско и ломка американской культуры").
Мне тогда казалось, что гей культура--дистилляция подростковой сексуальности. В подростковом возрасте мужская сексуальность направлена по двум каналам: количество и разнообразие. Однако традиционно это порыв наталкивается на, казалось бы, непреодолимое препятствие в лице женской сексуальности. Большинство женщин меньше всего интересует анонимный, внеконтекстуальный секс с как можно большим количеством мало знакомых партнеров. Эта проблема полов всегда стояла остро и находила решение в таких интересных явлениях, как государственные публичные дома, существовавшие в 19 в. в "цивилизованных" странах Европы.
Гей коммьюнити в конце 20 в. решила это противоречие путем исключения женской сексуальности из уравнения. Направив свое желание на себе подобных, гомосексульная тусовка воплотила подростковую мечту. В процессе гей революции возникли многочисленные мужские бани, бары и прочии заведения массового совокупления, где посетители могли при желании иметь дюжину-другую разных партнеров за ночь.
Юношеский задор выражался не только в этом. Как все подростки, мужчины-гомосексуалисты предпочитали собираться группами по 7-10 человек, среди них господствовал культ юности. Они проявляли большую заботу о своей спортивной форме и предпочитали молодежные фасоны. Их речевые формы были даже не столько женственные, сколько мальчиковые. Во всех своих проявлениях это была именно подростковая культура.
Однако в последние лет 10-20 гей культура в США несомненно "повзрослела". Остались еще такие сегодня уже сильно постаревшие "подростки", но среди наших знакомых очень много крайне стабильных, глубоко преданных друг другу семейных пар. Находящиеся в таких отношениях партнеры живут совместно уже многие годы, если не десятилетия, у них вполне буржуазные взгляды и интересы, образ жизни среднего и высшего среднего класса. Несколько таких пар официально сочетались браком в штате Массачуссетс, где сегодня подобные браки разрешены.
Но однополые браки не признаются федеральными властями и вопрос gay marriage, несмотря на огромные экономические и политические проблемы зияющие перед страной, сегодня остро стоит на национальной повестке дня. Республиканская партия и ее религиозные сторонники резко выступают против того, чтобы гомосексуальным парам было разрешено заключать браки. Они якобы удешевляют "нормальные" браки.
Существование священников-гомосексуалистов и рукоположение открытого гомосексуалиста епископом Епископальной протестанской деноминации (американской версии Англиканской Церкви) грозит ей расколом.
Пока гей коммьюнити взрослела, нечто противоположное происходило среди консервативно-религиозного крыла в США. Оно сдвигалось в сторону угрожающего инфантилизма.
Я ничего не имею против организованной религии, будь то христианство, иудаизм, ислам, буддизм или нечто иное. Среди крайне просвещенных людей есть огромное количество глубоко религиозных людей, и наоборот, среди духовенства немало блистательно образованных мыслителей. Даже изучение точных наук не препятствует религиозному чувству или религиозной философии. Противопосталение науки и религии, на котором до самой своей бесславной кончины настаивал Советский режим, заведомо ложно. Наука не только не решает вопросы, относящиеся к религии--она даже их не ставит. Наука интересуется вопросм "как?" а не "зачем?" или "почему?".
Религиозность же распостранившаяся в США в последние десятилетия и проникшая в политику совершенно иного склада. Она целеноправленно примитивна, уходя корнями скорее в средневековый обскурантизм, чем в теософские учения даже таких "старинных" авторов как Св. Августин.
Во-первых, она основана на буквальной интерпретации Ветхого и Нового Заветов. Один мой сослуживец--доктор наук по экономике, между прочим--высказывал сомнения в том, что возраст Вселенной больше 5 с половиной тысяч лет, указанных в Библии.
"Ну а как же всякие геологические и палеонтологические изыскания?" поинтересовался как-то я. "Они же как минимум датируются миллионом лет?"
"Но ведь эти изыскания проводятся людьми, не так ли?" ответил он вопросом на вопрос. "Кому я больше верю, людям или Господу, написавшему Священное Писание? Если Господь создал все это так, как оно было создано, совместно с окаменелостями, значит у него была на то причина."
В США, где народ читает все меньше, огромной популярностью пользуется серия из 16 религиозных романов "Left Behind"--"Оставленные" (или "Отверженные", но роман с таком названием, по-моему, кто-то уже успел написать). Авторы--Tim LaHaye и Jerry B. Jenkins. Они продали 63 миллиона (!) экземпляров своих литшедевров, по которым были сделаны фильмы и придуманы компьютерные игры.
Один из романов--не помню какой из них мне довелось до половины осилить--начинается с того, что из следующего регулярным рейсом самолета, вдруг исчезает несколько пассажиров. Ясное дело, выпасть они не могли, а спрятать тела в пассажирском лайнере особенно негде. Оказывается, их как верующих в Христа Господь забрал к себе. Причем забрал только их тела, оставив на сиденьях аккуратно сложенные очки, вставные челюсти и слуховые аппараты.
И правильно сделал. В раю им вся эти протезия все равно не понадобится, так что чего зазря лишний багаж таскать. Будучи средними американцами, верующие и так небось весили килограм по 200 каждый.
Гарри Поттер, конечно, отдыхает. Но ужасно то, что в эти инфантильные сказки верят не только миллионы простых американцев, но и ведущие политические деятели. Правые христиане, например, обуславливают американскую политику в отношении Израиля даже больше, чем про-израильское лобби в Вашингтоне. Согласно их видению мира, Второе Пришествие и Конец Света произойдут тогда, когда все евреи соберутся в Израиле и начнут битву с Антихристом, мусульманами и прочими силами зла.
Что настораживает--и что должно по настоящему пугать всех жителей планеты за пределами США--так это то, что люди с подобными инфантильными взглядами, возможно, скоро начнуть управлять единственной на земле сверхдержавой. Джоржд Буш был одним из них, но он все же выходец из "старой" Республиканской партии и высоко образованной американской аристократии, а его "серый кардинал", вице-президент Дик Чейни, в эти сказки все же не верил.
Среди кандидатов в президенты США от Республиканской партии в 2014 г. одним из ведущих является бывший губернатов штата Арканзас и бывший протестанский пастор Mike Huckabee (Хакаби). Выступая как-то на конвенции владельцев огнестрельного оружия--влиятельного в Вашингтоне лобби--он заявил, что ждет-не дождется, когда он наконец попадет в рай, чтобы там вдоволь поохиться на уток.
Мне кажется, что большинство населения Земли предпочло бы, чтобы следующий президент США был открытым гомосексуалистом, нежели таким вот сильно переросшим подростком.

Недавно в гостях разговорились с супружеской парой. Оба--корреспонденты "Нью-Йорк Таймс". Оба много лет работали на Гаити.
На вопрос "Как вам там жилось?" вместо обычного в наших либерально-интеллигентских кругах восхищения:
"О, там очень интересно, симпатичные люди, культура и пр."
ответ был неожиданным.
Оба в один голос заявили:
"Отвратительно. We hate Haiti."
А муж сказал совсем уже неполиткорректную фразу:
"Это единственное государство в мире, которое обрело независимость в результате восстания рабов."
С тех пор, утверждают они, там вот уже более 200 лет идет перманентная революция.
Вечный Дантон.
Или вечный Троцкий.
Изгнав французов (за 8 лет до Кутузова) и создав свое независимое государство (первое после США на Западном полушарии), Гаитяне резрушили государственные институты и с тех пор страна стала своего рода школьной доской, на который каждый новый правитель упражнялся по-новому, создавая новый чертеж государства как бы на полустертых остатках предыдущего правления.
Каждый новый режим--импровизация.
Так продолжается по сию пору.
Неизменны два фактора--беззастенчивая коррупция правящих элит и неспособность передавать власть. Всякий новый президент--пожизненный, если только власть не передается по наследству.
Теперешний президент вроде бы готов уйти, но мои собеседники хотят все же посмотреть, удастся ли ему.
Гаити, может, единственное государство, в котором рабы изгнали хозяев и установили свое государство, но это именно тот идеал, к которому стремились большевики.
"Вставай, проклятьем заклейменный," пелось в их основной песне. "Весь мир голодных и рабов."
Им удалось построить в России государство рабов, но получилось ли у них подобие Гаити?
Может, не совсем Гаити, но сходство с описываемым несомненно есть.
Отсутсвие твердых государственных и правовых структур, уничтожение основ, на которых была построена нация и разрыв в исторической переемственности влекут за собой хаос в самом центре политической системы.
Отсутсвие переемственности власти--важнейшая черта такой "свободно плавающей" политической системы. Тот факт, что в России переемственность всегда была болезнена и сопровождалась отрицанием предыдущего режима--не просто мелкая спецефическая деталь, а фундаментальный порок всей системы.
Совсем не случайно в нескольких коммунистических и пост-коммунистических странах возникли династии. Эти республиканские династии в корне отличаются от монархических--тем, что в тех проблема переемственности решена, а в президентских династиях проблема переемственности всего лишь отсрочена на потом.
Интересно, что семейные династии возникли в странах Ближнего Востока, например в Сирии и возможно в Египте.
Странная переемсвенность, происходящая сегодня в России--это тоже род отсрочки конца Путинского режима и появления чего-то фундаментально нового.
И наверно не случайно, что на смену идеологии в России пришла повальная, какая-то вакханальная коррупция.
Но больше всего при сравнении с Гаити расстривает вот какой факт. Если в маленьком беднейшем Гаити, в котором все деревья уже вырублены и воровать уже особенно нечего, такая бессистемная система продержалась 200 лет, то сколько же она может просуществовать в России?

Идеология—огромная сила.
Идеологии создали великие империи—но они способны их рушать тоже.
Одной из основных причин грозящего Соединенным Штатам банкротства--слепое следование идеологическим установкам.
Современная Америка стоит на двух идеологических китах. На мифе грубого индивидуализма (rugged individualism) и поклонении частному сектору.
Обе эти идеи сегодня находят свое воплощение в недоверии к государству и государственным институтам и к волне протестов против налогов.
Живя в России, глубину этого недоверия трудно себе представить. В силу российской истории, в России постоянно аппелирует к государству, к его способности управлять, его долге перед гражданами. В России госудаство должно проявлять заботу о «народе», направлять историческое и экономическое развитие страны, организовывать всякого рода деятельность, указывать частному сектору что ему делать и куда инвестировать, поддерживать экономику, и прочее.
В Америке всегда были маргинальные течения, видевшие в Вашингтоне враждебного «Большого брата» , но сегодня требование резко снизить роль государства находит поддержку в очень широких слоях общества. Лозунг право-радикального течения Tea Party—I Want My Country Back (“Отдайте мне мою страну!»)--находит отклик среди многих американцев.
Это недоверие к государству—феномен недавний. В послевоенные годы благотворную роль Вашингтона мало кто оспаривал. Введенные Рузвельтом фискальное стимулирование экономики и работы по развитию инфраструктуры были признаны главным фактором, почему США удалось предодолеть Депрессию 1930-х гг.
Считалось также, что госпрограммы Рузвельта заложили фундамент послевоенного процветания. Пособия по безработице и медицинское страхование и пенсии для стариков признавались огромным—и абсолютно положительным—достижением.
В годы правления Эйзенхаура в стране была создана система федеральных дорог. При Джонсоне велась «война с бедностью», вводились социальные программы для неимущих, медицинское страхование, финансовая помощь для небогатых детей, чтобы самые способные из них могли учиться в лучших, дорогостоящих университетах.
Джонсон использовал силу федеральной власти для того, чтобы положить конец рассовой дискриминации в южных штатах.
Даже при Никсоне, в первый срок его правления, были созданы федеральные программы по продвижению частого предпринимательсва среди малоимущих и рассовых меньшинств.
Все изменилось, когда в конце 1970-х гг. популисткое крыло совершило переворот в Республиканской партии, отобрав власть у богатых консерваторов старой закваски, и Рейган занял Белый Дом в 1980 г.
Рейган был первым, кто открыто выразил недоверие государству. Он потребовал суверенитета для местных властей и объявил, что Вашингтонские бюрократы зажрались на деньги налогоплатильщиков и суют нос не в свои дела.
Идеологически, он объявил частный сектор не только более эффективным, но и выско моральным. Бюрократы никогда ничего быстро или хорошо не далают. Тут никто не спорил. Но Рейган заявил, что мораль свободного рынка справедливее, этичнее морали перераспределения честно заработанных денег в пользу неимущих.
Из этого последовал целый ряд важнейших выводов. Вот ряд из них:
1.Государство не должно вести индустриальную полику. Как горстка тухлых бюрократов лучше знает, куда нужно развиватья экономике? Какой Госплан мог бы придумать персональный компьютер или i-phone?
2.Государство должно как можно меньше регулировать частный сектор. Рынок умнее бюрократов. Бизнес сам будут эффективно и товары для населения производить, и окружающую среду защищать—ведь спускать химические отходы в реку или продавать некачественные автомобили себе дороже.
3.Перераспределять богатство неэффективно—поскольку налоги подавляют частную инициативу, построенную на желании разбогатеть.
4.Налогооблажение—великое преступление государства против населения. Организованное воровство частных средств «социалистами».

Какие-то из этих постулатов оказались верными, и процветание американской и мировой экономики последних 30 лет, технологическая революция и расцвет предпринимательства—результат этой идеологии. Но бунт против налогов и атака на государство—опасное веяние, которое грозит свести на нет достижения последних десятилетий.
Антиналоговая идеология укоренилась в умах американцев. Страна просто не хочет платить налогов. Это началось еще в 1978 г., когда в Калифорнии референдумом было одобрено так называемое Предложение 13, поправка к конституции штата, ограничивающая право штатных властей накладывать налоги на недвижимость.
С тех пор тема налогов—политическое табу. Джордж Буш-старший проиграл выборы на второй срок в 1992 г. потому, что он нарушил данный стране обет: No New Taxes. Республиканцы постоянно ратуют за снижение налогов—и при Буше-младшем добились двух катастрофических налоговых реформ, прямым результатом которых стал неподъемный дефицит.
Сегодня Республиканцы требуют, чтобы триллионные дыры в федеральном бюджете были залатаны. Но ни они, ни Демократы не упоминают заклятое слово «таксы». Все требуют хотят сбалансировать госбюджет снижением затрат, хотя государство уже и так постепенно выходит из таких аспектов своей деятельности, как поддержка науки, искусства и образования, исследования космоса и прочих «излишеств».
Но этого мало. Радикалы хотят резко уменьшить сам размер государства и урезать его функции.
Причем это сугубо идеологические требования. Похоже, что большая часть участников движения Tea Party—пенсионеры, которые без госпрограмм типа медицинской страховки для престарелых в буквальном слымсле слова протянули бы ноги.
Идеогически-мотивированный бунт против налогов—тоже новоявленная идея. Ранее считалось, что поскольку индивидуумы или корпорации зарабатывают деньги в существующей системе, то они должны платить обществу за поддержание этой системы. Прогрессивное налогообложение мотивировалось тем, что богатые получают больше от системы, более заинтерисованы в ее сохранении и должны больше платить.
По мнению правых, Вашингтон должен заниматься одним единственным делом—обеспечивать национальную безопасность. Бюджет Пентагона—а также всякие секретные и неподкотрольные Конгрессу миллиардные бюджетики секретных и разведывательных служб—они не готовы трогать.
Но даже эта функция—национальная безопасность—показывает, как велики сегодня у государства его функции. Современная армия—это не волонтеры с ружьем за кухонной дверью, даже если они хорошо тренированы, полные боевого духа и дисциплины.
Современная армия—это прежде всего высокие технологии. Важным компонентом роста «силиконовой долины» всегда были военные заказы. На них постоена форма Боенг, на них издавна процветали многочисленные хай-тек фирмы в Бостоне, в Каролинах, в Калифорнии и в штате Вашингтон. А технологии—это научные разработки, инжинерия, образование. Существует интимная связь между Пентагоном и университетами США.
Все прекрасно понимают, что для инноваций нельзя создать шарашку посреди общей разрухи, нагнав туда специалистов. Советский опыт тому прекрасный пример, и Сколково, я уверен, явит новый. Можно создать водородную бомбу—но лишь после того, как принципы ядерного распада были уже разработаны. Можно запустить Гагарина в космос—но только идя по стопам других, в последним момент их аврально обскакав.
Но быть двигателем прогресса можно лишь когда в стране есть процветающая научно-образовательная система. А без госудастрва ее не построить.
Нужно освоение космоса—потому что космос является военным пространством.
Нужно и освоение Земли. Сегодня США обеспечивает свою безопасность не только вокруг своих берегов, но по всему миру. Не только союзы с другими государствами, но и строительство мирной, процветающей экономической и политической системы в Европе, на Ближнем Востоке, в Юго-Восточной Азии и в Африке—гарантия безопасности самой Америки.
И так далее.
Да и дома, современное сложное общество требует вмешательства государства в самые разные аспекты своей жизнедеятельности. Для того, чтобы рассудить различные конфликты и примирить противоречивые интересы различных групп и игроков. Огромную разноперую страну необходимо соединять воедино, обеспечивать коммерцию, коммуникации и тд. Нужны суды, нужно, как мы видим после финансового краха и разлития нефти в Мексиканском заливе, государственное регулирование.
Все это нужно, и поэтому даже при непримирымых врагах «Болшого государства» Рейгане и Буше-младшем роль государства в стране неукоснительно росла. Но снижались налоги—и рос дефицит бюджета.
Мое мнение, что при врагах государства рост затрат всегда будет большим, чем при его сторонниках, типа Обамы. И вот почему.
В любом бизнесе, элемент планирования необходим. Построить фабрику наиболее эффективно сначала поняв масштаб проекта, просчитав цену-доходность, профинансировав, найдя контракторов и закупив оборудование.
Если же мы стыдимся самой стройки, скрываем от себя и от акционеров ее настоящую стоимость и не готовы ее финансировать—но если строить все же необходимо—то мы строим по кускам, тяп-ляп, финансируя проект как бог на душу положит. Это всегда оказывается в 100 раз дороже—и значительно хуже.
Это и происходит в американском госсекторе. Он крайне дорогостоящ, неэффективен и накапливает запредельный государственный долг. Видя полный разброд в госсекторе, рядовые американцы еще меньше горят желанием платить налоги, тем более в такой тяжелой для многих экономической ситуации.
Постепенно деятельность государства сводится к оборонке, социальным выплатам, которые нельзя тронуть—типа пенсий и медицины для престарелых—и процентов на госдолг. Но и эти три компонента страну очень скоро обанкротят.

Скандал с российскими шпионами в США для России симптоматиен. Государство, до сих пор еще управляемое бывшим подполковником внешней разведки и напичканное силовиками, оказалось полностью приватизированным--в феодальном смысле слова, не в том, которое вкладывалось в него в эпоху Рейгана и Тэтчер.
Слуги народа давно потеряли профессиональную квалификацию. "Вертикаль" разведчиков неспособна по-человечески даже наладить шпионскую сеть -- арестованные "нелегалы" не нашпионили себе даже на обвинения в шпионаже. Их обвиняют в чем-то, а в чем, пока не совсем ясно. В том, что они не зарегестрировались в Министерстве иностранных дел как агенты иностранной державы.
Вопрос, почему российские власти не могут траспортные пробки разрулить в трех километрах от Кремля, или с Белоруссией договориться о цене газа, снимается с повестки дня сам собой.
Но, как сказал известный персонаж из российской классики, смеясь над российскими горе-шпионами, Америка смеется над собой.
Американские мастера этого ремесла недалеко ушли от своих российских коллег. Конечно, тот факт, что высокопоставленный агент ФБР Роберт Ханссен (Robert Hanssen) продавал американские секреты СССР, а затем России, с 1979 по 2001 гг. показывает, что советская разведка все же была когда-то профессиональна. Но зато неспособность американцев найти и разоблачить советского шпиона на протяжении более чем 20 лет--то есть, Ханссен почти до пенсии дослужился служа двум господам--выставляет американскую разведку дураками еще почище сегодняшних российских шпионов. По крайней мере, эти хотя бы не принесли никому никакого вреда.
(Кроме того, что зря тратили деньги российских налогоплатильщиков. Но, по большому счету, этому налогоплатильщику безразлично, украдет ли его деньги чиновник в Москве или в пригороде Нью-Йорка.)
При этом в то же время на СССР и Россию шпионил еще один высокопоставленный американский силовик, Алдрич Эймс (Aldrich Ames). Этот работал в ЦРУ до своего ареста в 1994 г. Вдвоем они полностью завалили американскую агентуру в СССР. Неизвестно, сколько человек было расстреляно благодаря им--или, вернее, их некомпетентным начальникам.
Тот факт, что сегодня подобный скандал с американскими шпионами в России врядли может разразиться--скорее всего, результат деятельности Ханссена и Алдрича.
Но это еще полбеды. Сообщение о раскрытии шпионской сети ФБР было воспринято многими в Америке с большой долей скепсиса. Точно так же, очень многие американцы не очень верят в то, что попытка взорвать начиненный взрывчаткой внедорожник на Таймс Сквер в начале мая была серьезным терактом. Похоже, что предполагаемый террорист, пакистанский эмигрант Файзал Шахзад, был скорее псих-одиночка, чем серьезный агент пакистанского Талибана или Аль-Кайды. Его бомба была начинена химическими удобрениями, но не теми, которые могли бы взорваться. Да и взрыватель его настоящую бомбу все равно бы не взорвал.
Другие террористические заговоры последних лет, когда о них объявляет ФБР, главным образом касаются дутых историй. Их обычно планирует и разрабатывает какой-то платный провокатор, а затем всех его подельников скопом забирают. На языке юристов это называется entrapment, и если бы в Америке все еще бережно относились к собственной Конституции и ее поправкам, подобные дела суды просто должны были бы выкидывать.
Более десятилетия назад в США разразился знаменитый скандал с отмыванием российских денег через Банк оф Нью-Йорк. В респектабельные газеты "Нью-Йорк Таймс" и "Вашингтон Пост" власти слили информацию о якобы грандиозных аферах. Разговор шел о повальной "прачечной" и разветвленной сети, были названы имена и подмочены репутации. Несколько человек потеряли работу и бизнес. Каким-то совсем невинным клиентам с русскими именами банки со страху позакрывали счета.
В результате же гора родила мышонка. Вся "прачечная" состояла из супружеской пары, которая через настольный комп в небогатом спальном районе Нью-Йорка переводила какие-то деньги из России. Они признали свою вину, никому больше обвинения не были предъявлены, и про "прачечную" стражи порядка предпочитают сегодня не вспоминать.
А зря. В то же самое время, когда ФБР усиленно занималось российским отмыванием денег, то есть в 1999 г., Усама бин-Ладен как раз начинал разработку терактов 11 сентября.
Все это было бы смешно, если бы не было так грусно. И если бы ЦРУ, ФБР и прочие организации подобного толка не набирали в США все большего политического веса. Войну с террором по всему миру сегодня ведет ЦРУ. Внешняя разведка набила тюрьму Гуантаномо разноперым сбродом, из которых лишь единицам были предъявлены какие-либо обвинения.
То же самое ЦРУ сегодня отвественно за важную часть войны в Афганистане и Пакистане, заведуя замечательной программой государственного терроризма посредством самолетов-беспилотников. Стоит ли удивляться, что их жертвами становятся главным образом свадьбы, семейные пикники и прочие подобные сборища?
Так что раскрытие российской шпионской сети в США похоже на цирковое представление, в котором одна группа клуонов мутузит другую. Но, во-первых, зрители понимают, что происходит на арене и скорее хохочут, чем переживают. А во-вторых, сами клоуны хотя бы знают, что делают.

Пост про МакКристола, который сегодня вновь в новостях.
9 месяцев прошло, именно об этом и шел разговор.

Банкротство генерала МакКрайслер

[info]abayer
October 18th, 2009


Ген. Стэнли МакКристол (Stanley A. McChrystal), возглавляющий вооруженные силы США в Афганистане и, в настоящее время, командующий Международными силами содействия безопасности (ISAF), требует у своего Президента Барака Обамы увеличить число американских военнослужащих в стране—в дополнение к контингенту, который сегодня насчитывает 68 тысяч. Подкрепления будут использованы для борьбы с талибами на местах и позволят войскам НАТО перейти к более агрессивной, атакующей стратегии.

Поначалу МакКристол запросил 40 тыс. войск. Потом этот запрос возрос до 45 тыс. и теперь, согласно источникам, ему уже нужно до 80 тыс. Адмнистрация Обамы возможно согласится тысяч на двадцать, а может и нет'. Генерала это не устроит. Он считает, что если Вашингтон не добавит рессурсов и пушечного мяса, Америка точно проиграет. Если же его требования будут удовлетворены, то он видит путь к победе. Более сложный, чем в Ираке, где за последние полтора года по утверждению американских военных воцарился относительный покой, позволивший стране перейти к политическому урегулированию, но тем не менее он видит свет в конце тунеля.

Генералу следует сменить фамилию. Хотя конечно фамилия его славная и даже папаша был генерал майор, ему имеет смысл называться Ген. МакКрайслером (McChrysler), по аналогии с некогда тоже славной американской автомобильной компанией.

В той же степени, в которой Chrysler олицитворяет собой закат американской индустриальной и экономический мощи, Ген. McChrystal являет пример заката американского стратегического видения.

Chrysler был некогда одним из лидеров международного автопрома. Он занимал второе место в США и активно разширялся в Европе, где владел такими брендами, как Talbot в Британии и Simca во Франции. Однако невнимание к коньюктуре рынка в 1970-е гг., в особенности к появлению небольших, экономных японских автомобилей после нефтяного кризиса, привело фирму на грань банкротства. Администрация Картера спасла Chrysler, гарантировав беспрецедентный в то время кредит на сумму $1.5млрд.

Фирма выжила и начала вновь процветать. Она приобрела у обанкротившейся American Motors всемирно известную марку Jeep и изобрела новый тип автомобиля, так называемый мини-автобус (minivan), первыми из которых стали Dodge Caravan и Plymouth Voyager. Chrysler таким образом стал одним из первых поставщиков огромных автомобилей для пригородных семей, как внедорожников (sport utility vehicles) так и мини-автобусов. Эти автомобили, построенные на достаточно примитивных платформах, тем не менее были крайне прибыльны. Тот факт, что американские власти по политическим соображениям держали крайне низкую цену на бензин, позволял американцам ездить на таких вот неэкономных бегемотах даже когда мировые цены на нефть поползли вверх. К началу теперешнего кризиса более половины огромного американского автопарка составляли именно такие монстры, основанные на платформе грузовичков.

Конечно, эпопея банкротства Chrysler началась давно. Ее маскировало поглощение компании немецким Daimler Benz. Но даже под немецким управлением фирма не смогла перестроиться и начать производить технологически продвинутые, привлекательные и экономные автомобили, продолжая тупо штамповать те же низкокачественные штуковины. Когда же немцы отказались от бесперспективного партнерства, фирму купил финансист Cerberus—т.е., управлять автомобильной компанией взялись не те, кто умел производить автомобили, а финансисты, чье умение сводится к выжиманию потоков наличности.

Уточним. Американский автопром имеел и имеет все основания процветать. США сохраняют первенство в инновации, в стране наиболее благоприятный климат для развития бизнеса и прекрасная инфраструтура. До 2009 г. это был самый крупный—и самый прибыльный—автомобильный рынок на свете. Японские производители давно и успешно строят свои автомобили по всей Америке. Тем не менее, менеджмент Chrysler никогда не учитывал международного опыта, опирался на американскую 'самобытность' и исходил из давно устаревшего принципа 'чем больше, тем лучше'.

Результат налицо. FIAT, итальянский конгломерат, который еще пять лет назад дышал на ладан, сегодня купил вдрызг обанкротившийся Chrysler.

Американский стратегический опыт, к сожалению, напоминает историю с Крайслером. Война во Вьетнаме создала в стране самый серьезный кризис как минимум со времен Большой депрессии, а то и Гражданской войны. Случилось это несомненно потому, что власти в Вашингтоне были слишком уверены в своей способности обустраивать мир—хотя эта уверенность исходила из крайне ограниченного и специфического опыта Западной Европы и Японии конца Второй мировой войны. Когда же политические обоснования войны во Вьетнаме рухнули—т.е., когда цели войны оказались размытими и победа перестала быть конкретно определена—то война перешла в руки генералов—предшественников того же самого Ген. McChrystal.

С генералами же всегда проблемы. Американские военные очень большие профессионалы. Они прекрасно подготовлены, блистательно ведут своих солдат, у них великолепное оружие и оснащение. Уже очень давно в мире нет авиации, способной конкурировать с US Air Force. Во Вьетнаме—да и во всех остальных войнах после Второй мировой—американские генералы не проиграли ни одного сражения. И не выйграли ни одной войны.

Потому что войны сегодня выигрываются не напалмом, не 'умными' бомбами и не беспилотниками с дистанционным управлением. Сегодня, победу в войне не могут обеспечить даже самые доблестные морские пехотинцы.

Генералы всегда хотели больше солдат, больше атак, больше побед. Еще Даг МакАртур хотел начистить лицо китайцам в Корее и был за то снят с поста коммандующего войсками ООН президентом Труманом, который имел более широкое стратегическое видение конфликта, его целей и его развития.

В Афганистане—как впрочем и в Ираке—у Вашингтона нет ни определения победы, ни стратегии достижения этой победы, ни стратегии выхода—когда и как. Этого не было у блаженной памяти Джорджа Буша, и нет этого у Барака Обамы. Без них им приходится подменять политическую стратегию стратегией военной—т.е., слушать своих генералов. Генералы же требуют больше войск, хотят убить как можно больше талибов и полностью игнорируют уроки прошлого. Конечно МакКрайслер уверен в том, что он победит в Афганистане, даже если и британская, и советская империи там нашли себе могилу. Ведь ни у англичан, ни у русских не было таких бравых солдат и замечательного оружия.

Генералы подобные McChrysler прекрасно обучены бить головой о кирпичную стену, пока в стене не появится брешь. Если дать им волю и рессурсы, которые они требуют, они пробьют все существующие стены. Зачем? На этот вопрос у них ответа нет.

В годы правления Никсона, когда в Вашингтоне шел разговор почему нельзя бросать Вьетнам на произвол судьбы, приводилась теория домино: если Южный Вьетнам достанется коммунистам, то очередь скоро дойдет и до Лаоса с Камбоджией, ну а там глядишь и Тайланд, Малайзия, Южная Корея и Тайвань тоже станут Народными Республиками.

На поверку, не все оказалось так плохо. Главным образом потому что СССР был к тому времени Колоссом на глиняных ногах. Его идеология выдохлась даже в Москве и не представляла собой той зажигательной смеси, которой коммунизм был в 1930-е гг. или даже в 1960-е гг. Перестройка началась уже через десять лет после падения Сайгона.

В мусульманском же мире, похоже, дела сегодня обстоят совсем по-другому. Радикальный Ислам себя далеко не изжил. Элиты сунитских стран Ближнего Востока крайне непопулярны среди своего же населения, которое видит в них продажных ставленников Запада. Они сидят на пороховой бочке и в условиях экономического кризиса, который тяжело ударил именно по бедным странам, напряжение там еще больше возрасло. Не говоря уже о Пакистане, который неукоснительно скатывается в хаос, или о конфликте между Израилем и палестинцами, в который все больше втягивается Иран.

Эти проблемы США будут решать без какого-либо стратегического видения. При этом наша собственная экономическая и финансовая ситуация сегодня является потенциально катастрофической, а в политике происходит процесс радикализации и конфронтации между правым и левым крылом. Америка может просто оказаться не готовой к предстоящим региональным катаклизмам на Ближнем Востоке—и это лишь одна из многочисленных болевых точек земного шара, пусть даже сама нагноившеяся. Тем не менее, ни Западная Европа, ни Россия, ни Китай с его хвалеными БРИКами не способны заменить США в роли международного лидера или даже какого-никакого морального арбитра.

Банкротство Chrysler было довольно легко ликвидировано продажей фирмы Фиату. Банкротство McChrysler может оказаться для всех намного более тяжелым и дорогостоящим.

Китайская валюта поднялась с 6.83 юаня за доллар до 6.79, и хотя уже на следующий день, 22 июня, юань опять откатился до 6.81, Вашингтон празднует победу.
Экономисты говорят, что мол не все сразу, Рим не в один день строился, к концу года будет более значительное подорожание китайской валюты.
Я бы сказал наоборот: как бы юань не подешевел, особенно на будущий год.
Вопрос, которым сегодня задаются аналитики, это почему европейский долговой кризис, затрагивающий всего лишь Грецию, так всколыхнул международные финансовые рынки. И почему их продолжает лихорадить, хотя вроде бы Евросоюз и Европейский Центральный Банк уже согласились прийти Греции и другим должникам на подмогу.
И есть еще главный вопрос. Почему трясет Уолл Стрит? Ведь экономика США, как утверждают экономисты, уже растет довольно быстрыми темпами.
Действительно, почему?

Начнем издалека. Текущий кризис, начавшийся в 2007 г. на рынки бросовых ипотечных бумаг США, является кризисом кредитоспособности. В 2002-2007 гг., надулся устрашающий долговой пузырь. Надувался он с трех сторон. Во-первых, центральные банки держали процентные ставки крайне низко. Во-вторых, американские доллары наводняли мировую финансовую систему, заставляя все прочие центрбанки безудержно печатать деньги. В-третьих, банки беспрепятственно создавали все новые финансовые инструменты, позволявшие получить кредит под полную стоимость любого актива, включая даже его предполагаемое удорожание.
В результате экономика бурно росла. Кредиты подпитывали спрос, а спрос подпитывал инвестиции--благо деньги на эти инвестиции были дешевле грязи. Инжестиции, в свою очередь, держали цены на низком уровне, позволяя центрбанкам не поднимать процентные ставки.
Цепочка порвалась в самом тонком месте. Американская беднота, как этот слой назывался в советской пропаганде, стала покупать дома не имея средтсв выплачивать ипотеку и надеясь на постоянный рост цен на недвижимость. Рост цен сначала остановился, а потом недвижимость начала дешеветь. Пузырь стал сдуваться.
Сначала он сдувался медленно, а после сентября 2008 г. стремительно. После банкротсва Lehman Brothers как потребители, так и бизнесы оказались отрезаными от кредитов. Несмотря на накачивание ликвидности в банковские системы, банковское кредитование так и остается в зачаточном состоянии.
Это была первая стадия кризиса кредитоспособности.
В 2008 выпущенная центрбанками ликвидность хлынула в государственные облигации богатых стран--которые казались инвесторам самыми надежными финансовыми инструментами. Эти страны стали одалживать огромные суммы и вкачивать их в свою экономику. В Испании государственные затраты выросли с 18% ВВП в 2006 г. до 21.5% в этом году, в Греции с 16.3% до 19%. То есть госсектор на одолженные деньги поддержал экономику и не дал ей рухнуть.
Но поскольку рост в частном секторе так и не вернулся, финансовые рынки начали опасаться, что дефициты государственных бюджетов будут оставаться на сегодняшнем уровне в обозримом будущем. Естественно, это прямая дорога к дефолту. Тогда началась вторая стадия кризиса кредитоспособности, когда суверенные эмитенты начали терять доверие инвесторов.
Американские государственные облигации, Treasuries, составляют отдельный класс финансовых активов. Как мы видим, инвесторы распродают долги Греции, Испании и прочих маргинальных европейских эмитентов, но зато скупают гособлигации США. Потому что доллар--центральная валюта мировой финансовой системы, и пока стоит эта система, доллар будет цениться. Поскольку сегодня нет альтернативы этой системе--она возникнет лишь в результате катастрофического мирового экономического кризиса--то по иронии судьбы кредитоспособность американского Федерального правительства сегодня резко выросла за счет кредитоспособности всех остальных эмитентов.
С начала апреля, процент на 10-летнию гособлигацию США упал с 4% до сегодняшних 3.15-3.20%.
Так что американское казначейство может одалживать много и дешево.
И оно это будет делать. Ничего иного не остается.
В Европе, кризис кредитоспособности в евро-зоне заставил все государства резко срезать затраты госсектора. Это несомненно приведет к новому экономическому спаду в регионе. Вкупе с ослабшим евро, это значит, что экспорт США упадет, а импорт европейских товаров наоборот, подскочит. Это приведет к новому замедлению роста в США.
То же самое в Китае. В прошлом году, подъем китайской экономики во многом был обусловлен ростом банковского кредитования. Новые кредиты в прошлом году удвоились. Конечно, подобная экономическая политика чревата скорым финансовым крахом. В этом году, Центрбанк Китая уже три раза увеличил требования к банковским резервам китайских банков и другими способами пытался сбить рост внутреннего кредитования.
Однако если ослабнет внутренний спрос, он должен быть компенсирован ростом экспорта. Китайские зарплаты продолжают расти, что уже не очень хорошо для конкурентоспособности экспорта. Против евро, юань подскочил с начала 2010 г на 20%, с почти 10 за евро до около 8.
А что будет, когда в Европе упадет спрос?
Результатом недавнего кризиса в Европе будет то, что китайские экспортеры будут стремиться продавать товары в США по демпинговым ценам. Юань скорее всего вновь упадет против доллара, возможно, что и довольно сильно.
Что же касается США, то госудаственные затраты там будут расти чтобы компенсировать падение госзатрат в Европе и нивелировать негативное влияние на американскую экономику.
Включая трансферы штатам и муниципилитетам, госзатраты федерального правительства подскочили с с 19.6% ВВП в 2007 г до 24.7% в этом году. Американский бюджетный дефицит зашкаливает за $1 трлн, и в будущем году может перевалить за $2 трлн если европейская экономика значительно замедлится.
Государственный долг США совсем недавно перевалил за $13 трлн. Милый сайт, US National Debt Clock (http://www.usdebtclock.org/) сообщает, что он уже защкалил за $13.1 трлн. Долг уже близок к 100% ВВП.
Как долго это может продолжаться, пока кризис кредитоспособности не достигнет амерериканских государственных облигаций?
Что тогда?